Легенды Московского застолья. Богемное гнездо в Большом Гнездниковском |
|
№7(25), июль 2007 |
|
В начале XX столетия представители московской богемы общались и наслаждались искусством, отдыхали и признавались в любви на крыше дома Нирензее. |
|
|
|
|
Очаг семейный и богемный...
Появилась эта точка на карте Москвы в 1912 году, с окончанием строительства самого тогда высокого в городе десятиэтажного «дома Нирензее», прозванного так москвичами по имени его строителя и первого владельца. Изначально дом задумывался как доходный. Поэтому всякие «излишки» вроде кухонь в квартирах даже не планировались. Их заменяли ниши для плиты. А питаться в основном предполагалось в общественной столовой, для которой на крыше соорудили специальное помещение.
Несравненно внимательнее отнеслись к потребностям в пище духовной. В подвальном пространстве специально спланировали помещение для проведения зрелищных мероприятий. Так что в итоге получился дом, более подходящий для праздников муз, чем для обустройства семейного очага. Тогда подвал «заплясал», а крыша «поехала»… С 1915 года и почти на целое десятилетие в подвале поселилась «Летучая мышь». Представления этого популярного театра-кабаре под руководством Н. Балиева оказались настолько заразительно веселыми и даже озорными, что очень скоро в программке пришлось написать: «Дирекция просит публику не отбивать тактов ногами, руками, ножами и вилками, так как дирижер блестяще музыкально образован, знает все виды тактов и получает за это хорошее жалование…». На следующий год «такты ногами, руками, ножами и вилками» стали отбивать уже и на окруженной высоким парапетом крыше, куда гостей поднимал отдельный лифт. На заливаемом там зимой катке самозабвенно кружились на коньках пары. А летом гоняли на ставших вдруг страшно модными роликовых коньках.
Кофеманы и экстремалы.
В 1916 году на крыше нашлось место и для неспешной трапезы. Как раз в той надстройке, где первоначально планировалась столовая, открылась «Греческая кофейня», которую почти сразу же для своих посиделок приспособили литераторы. А вот экстремалы облюбовали окружающий крышу высокий парапет. Именно на нем как-то шокировал публику исполнитель уникальных цирковых номеров Виталий Лазаренко. Держа на парапете стойку на одной руке, он другой, приветствуя, помахивал оцепеневшим внизу от ужаса прохожим. Да еще одновременно перекидывался репликами с присутствовавшими на крыше репортерами…
С высоты птичьего полета.
Вся остальная публика наведывалась на крышу, в основном для того, чтобы полюбоваться на открывающийся отсюда на все стороны вид. Вот как, не покидая своего места за кофейным столиком, описал эту картину обозреватель журнала «Сцена и арена»: «Сине-лиловатая вечерняя даль Москвы, вышитая бисером огней, силуэты высоких зданий и колоколен на янтарном фоне заката, свежесть ветра, высотой огражденного от пыли, яркие огни кафе и грандиозность крыши, нисколько на понятие «крыша» не похожей, а скорее напоминающей здание курзала на каком-нибудь, не из последних, курорте». Примерно в то же время и с той же точки была осуществлена представленная на суд читателя уникальная панорамная съемка. Благодаря ей Москву можно разглядеть такой, какой она была в начале прошлого века.
Часовые любви.
Понятно, что именно такой ее видели многие знаменитости, которых магия высоты выманивала на крышу богемного гнезда в Гнездниковском. Отсюда ей любовались будущий создатель Камерного театра Александр Таиров и знаменитая актриса Алиса Коонен. Сюда из своего штаба, расположенного прямо над «Летучей мышью», подымались освежиться пламенные лидеры русских футуристов В. Маяковский и Д. Бурлюк. А сколько раз поднимался на эту смотровую площадку и в воображении перемещал по раскинувшейся внизу Москве героев своего будущего романа «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков? Вот уж в чьей судьбе высотка в Гнездниковском сыграла особую роль!.. Потому что в 1929 году именно в этом доме писатель познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской — той, что стала прообразом главной героини романа. А далее вспыхнуло чувство, которое затем отлилось в романе Булгакова чеканной фразой: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих».
Отшелестели белые салфетки…
В дни октябрьских событий 1917 года небоскреб в Гнездниковском оказался в самом центре боев, после которых почти половина окон в доме зияла провалами. Однако стекла вставили на удивление быстро. Ибо новая власть, объявив здание четвертым Домом Московского совета, забрала его для нового советского начальства. В итоге перед бдительным комиссарским оком стушевалось и, заслужив на прощание кличку «Засахаренная мышь», прекратило свое существование даже это бойкое театральное детище. А вот общепит на крыше легендарного дома в Гнездниковском только укрепился. Вместо кафе там открыли ресторан, о котором не раз его посещавший Булгаков позже ностальгически написал: «На нижней платформе, окаймляющей верхнюю, при набегавшем иногда ветре шелестели белые салфетки на столах и фрачные лакеи бегали с блестящими блюдами». О том же — гораздо громче, но, естественно, менее талантливо — кричала в 1925 году реклама: «Крыша московского небоскреба! Единственное летом место отдыха, где в центре города предоставляется возможность дышать горным воздухом и наслаждаться широким открытым горизонтом…».
Недолго, однако, хорошо дышалось и широко виделось!
Другие времена — другие крыши. К концу 1920-х — началу 30-х годов от былой публики в доме Нирензее не осталось и следа. Кто-то сам покинул не только жилплощадь, но и страну. Кого-то бесцеремонно выселили. Тем более, что с некоторых пор на отдельном, специально выделенном только для него лифте в свое новое жилище на 7-м этаже стал подниматься Андрей Януарьевич Вышинский. Прозванный за свою вдохновенную свирепость «Ягуарьевичем», в 1933 году Вышинский стал Генеральным прокурором СССР. И в этой роли почти для всех обвиняемых требовал только одного наказания — смертной казни. Досталось и соседям Вышинского по месту жительства. К концу тридцатых из 600 квартиросъемщиков дома в тюрьмах и лагерях сидела ровно треть. Отныне и на целых два десятилетия в Москве стала наиболее востребованной совсем другая крыша — над внутренним корпусом известного здания на Большой Лубянке, которую руководство НКВД приспособило в качестве прогулочной площадки внутренней тюрьмы.
Ну а на верхней площадке бывшего «дома Нирензее» больше никто не сидел и не прогуливался. Негде было. Ресторан закрыли, а вход на площадку опечатали. Да так, оказалось, прочно, что сегодня ресторан «Крыша» есть только на верхнем этаже гостиницы «Европейская» в Санкт-Петербурге. А на Москву мы любуемся со смотровой площадки Воробьевых гор. И — Бог даст — скоро увидим из обновленного ресторана «Седьмое небо» на Останкинской телебашне.
Панорама.
На фотографиях, предположительно сделанных в 1915 — 1916 годах, с крыши дома Нирензее нетрудно различить Пушкинскую площадь с пока еще не разрушенным Страстным монастырем; довольно узенькую тогда Тверскую, убегающую к Кремлю; прежний, варварски взорванный в 1931 году храм Христа Спасителя. И по аллее Тверского бульвара к памятнику Пушкину, который тогда еще стоял лицом к месту, на котором через полвека построят кинотеатр его имени.
|
|
|
|