350 шагов на Запад |
|
№4(47), апрель 2009 |
|
Обиталище бесконтрольных душ — «хиляем» в «Коку» |
|
|
|
|
Самое сильное место для меня в сравнительно недавно нашумевшем фильме «Стиляги» — песня «Скованные одной цепью». Впервые нечто похожее на этот образ посетило меня еще в пацанском возрасте. Ну представьте: 1952 год, поздняя осень, вечерняя Тверская где-то в районе Центрального телеграфа. В толпе прохожих — почти ничего запоминающегося: общее выражение лиц, одинаковая мешковатость фигур, зябко кутающихся в примерно одного фасона серые одежды.
Черно-белое «кино». Тогда в этой унифицированности не было ничего особенного. Послевоенная жизнь бы-ла скудноватой. И даже лучшие советские люди на главной столичной улице (она тогда называлась улицей Горького) щеголяли в «совпаршиве». В такой, тоже пошитой из доб-ротной ткани по индивидуальному заказу, но все равно однотипной одежде стояли даже наши вожди на Мавзолее. На этом маловыразительном фоне выделялся лишь товарищ Сталин. В своем парадном кителе генералиссимус был совершенно неотличим от собственного портрета. Этот самый гигантский портрет, высветив его прожекторами в ночном московском небе, в дни официальных торжеств подымали на аэростате. И вождь нам сиял оттуда ликом неземной мудрости и красоты…
А внизу царили провинционализм, единообразие и серые тона.
Почему тогда на Тверской меня эта вполне привычная картина вдруг резанула, объяснить сложно. Скорее всего, по контрасту. Но не с ликом вождя в небесах по праздникам. А из-за ресторана, который находился прямо на противоположной стороне улицы. Над его входом неоновыми буквами горело «Коктейль-холл».
Ампир во время чумы. Между прочим, Тверской улицы, названной псевдонимом главного пролетарского писателя, для тогдашних юных неформалов не существовало. Ей они оставили настоящую фамилию писателя. Да и то лишь для обозначения той стороны, на которой находился Центральный телеграф. Так появилась «Пешков-стрит», которую они снисходительно уступили всей остальной неотличимой для них от забора толпы. Сами неформалы, демонстративно выбрали для себя противоположную сторону. Это был «Бродвей» или просто «Брод» — отрезок от Манежной до Пушкинской, по которому полагалось вечерами «хилять» туда и обратно. Центральное место на данном маршруте занимал «Коктейль-холл».
В стране, плотно отгороженной от всего остального света железным занавесом, это был островок западной, как неформалы понимали, жизни — для нормального человека куда более яркой, интересной и комфортной. Особая фишка заключалась в том, что «Кока» располагалась в самом сердце сталинского ампира — респектабельном доме под литерой «Б» (сейчас №6), заселенном исключительно передовиками советского строя. Да еще буквально в трехстах пятидесяти шагах от Кремля. Да еще в самый разгар по-сталински, заметим, беспощадной борьбы с малейшими проявлениями «низкопоклонства перед иностранщиной».
«Ерш-хата» в подсистеме Станиславского. Из-за особо скандальной репутации «Коктейль-холла» в непростые послевоенные годы многие забыли, что открыли его еще в 1938 году. Это было время, когда с помощью большого террора товарищ Сталин триумфально преодолел «небольшевизм» всех своих основных конкурентов во власти. Те все время оппортунистически колебались между мечтой устроить народу праздник и необходимостью припугнуть его расстрелами. Но пришел товарищ Сталин и все совместил. Днем у него граждане пели: «Нам нет преград!» и ломились во вновь открытые рестораны. А ночами по городу деловито шастали тюремные «воронки» и ударно трудились расстрельные команды на Лубянке.
Об инакомыслии не только говорить — даже думать было страшно. Поэтому «ничем таким» в «Коке» даже не пахло. По тем временам это было вполне респектабельное заведение, самыми приметными посетителями в котором были мхатовские «старики». Их прославленный театр находился прямо за углом, в Камергерском переулке. Так что всем этим без пяти минут лауреатам, орденоносцам и народным артистам СССР было исключительно удобно опрокинуть здесь стаканчик другой перед спектаклем. Да и ассортимент, что называется, располагал. Поэтому одни чинно ублажали себя сливками с ликером «Мараскин». Другие кушали «Маседуан из фруктов». А кто-то без особого фанатизма баловался коктейлями с громкими названиями «Шампань», «Кларет-коблер», и даже «Черри-бренди-флипп». Знавшая тогда только один сорт коктейля пролетарская молодежь называлаэто заведение «Ерш-хатой». И предпочитала заглядывать по соседству — в популярное тогда кафе «Арктика», где недорого лакомилась мороженым и мечтала о модных в ту пору перелетах к Северному полюсу.
«Фейсконтроль» эпохи дикого самострока. Молодежь побежала в «Коктейль-холл» в конце 1940-х — начале 50-х. Тем более что удовольствие стоило смешных денег. В магазине бутылка дрянного портвейна тянула на 4 червонца. А в «Коке» вечер на пару с девушкой обходился в четвертак. И гулять можно было до 5 утра. Главное было — не застояться в дикой очереди. Впрочем, и это решалось. Весьма скромная, но регулярная мзда очень помогала сдружиться со швейцаром дядей Колей. После чего он уже узнавал вас в лицо. А всех остальных отшивал своим знаменитым: «У них заказано!». При таком «фейсконтроле» единственное послабление, на которое дядя Коля и его сменщики на входе шли неохотно, касалось наличия галстука. Без этой детали мужчин в «Коктейль-холл» не пускали. Правда, соблюдя формальность, в сами галстуки они предпочитали не всматриваться. И не мудрено! От сочетания цветов и буйства красок того «самострока», что болтался на шее у некоторых посетителей, можно было с ума сойти.
Попадались — и чем дальше, тем больше — вообще отвязанные типы. С длинными волосами, одним, а то и двумя проборами и высоким «коком» на голове. В необъятных пиджаках с подложенными плечами, узких брючках (дудочками) и массивных — под два с половиной килограмма веса — ботинках на толстой рифленой подошве.
Про «лобающих» и «стиляющих». Когда эти молодые люди демонстративно «хиляли» по Броду, остальная пуб-лика прямо-таки заводилась. Им кричали: «Стиляги!» И для наглядности крутили пальцем у виска… Слово это ввел в оборот некий журналист Д. Беляев, напечатав в одном из номеров «Крокодила» за 1949 год одноименный фельетон. А принес он его то ли из «Шестигранника» в ЦКПО, то ли из Сокольников — двух самых продвинутых тогда в Москве танцплощадок. В обеих выкаблучивались под исключительно популярный квинтет-сикстет, в котором премьерствовал саксофонист Леня Геллер. Зная, что правилами строго предписывалось играть только степенные бальные танцы, Леня ждал, когда администрация утратит бдительность. И тогда командовал: «Чуваки, лобаем стилем!» («Ребята, играем быструю музыку!») Довольная публика тут же, как умела, начинала «стилять». Узревший все это, но не «врубившийся в тему» журналист взял да и «поселил» в своем фельетоне «стиляг».
Между тем сами и во всем «стиляющие» эту подхваченную «жлобами» кликуху встречали в штыки. Обращались друг к другу «чувак», а к подружкам, соответственно, «чувиха». Да и в «Коктейль-холл» приходили не плясать (в этом заведении не танцевали), а культурно оттянуться у очага «западного образа жизни».
Запретные плоды «чувакового» рая. Для «посвященных» — да и не только — «западная жизнь» в «Коке» начиналась сразу же при попадании во внутреннее помещение. Это был довольно длинный, но узковатый двухуровневый зал с винтовой лестницей на второй этаж. Из всех закусок здесь подавали только жареные (с солью либо с сахаром) орешки. Но зато то, на что народ дружно западал, занимало чуть ли не половину всего помещения на первом этаже. Это был чрезвычайно редкий по тем временам бар. К его обставленной высокими, вертящимися стульчиками стойке посетители рвались, как мухи на мед. За баром царили две зрелого возраста красавицы — кажется, Ниночка и Мариночка. Удивительно, но почти всех посетителей они помнили по именам. И снисходительно, почти по-матерински смотрели на разнообразную, в том числе даже весьма экзотического вида, молодежь. То, как эти доморощенные плейбои балдели от коктейлей, их, конечно, забавляло. Потому что алкогольное содержание в предлагаемых напитках чаще всего приближалось к нулю. Единственно, что могло в них будоражить, — так это названия. Романтики предпочитали «Северное сияние». Но большинство шарашило «Дикий Запад» и даже «Кровавую Мэри».
Солидные завсегдатаи — те же мхатовцы Борис Ливанов и Павел Масальский, писатель Константин Симонов, киноактер Иван Переверзев, футболисты Всеволод Бобров и Константин Бесков, чьи имена — не то что Ниночка с Мариночкой — вся страна знала — на «Дикую Марусю» не велись. Они предпочитали более содержательные и весьма, кстати, качественные напитки отечественного производства: крепкий вишневый пунш или дивного вкуса малиновый ликер.
Драйв имени товарища Френкеля. Самым идеологически подозрительным, учитывая текущий политический момент, в «карте вин» был явно космополитический «Шампань-коблер». Однако на подлинное колебание устоев подбивали со второго этажа, куда, кстати, не всякая публика рвалась. Там на небольшом балконе играла небольшая группа музыкантов под управлением Яна Френкеля. Ансамблик под руководством этого знаменитого впоследствии советского композитора, а тогда жгучего скрипача брюнета с роскошными мопассановскими усами, в основном играл эстраду. Но, правда, с западным уклоном. И — что было особенно порочно — с намеками на джаз.
Что это на самом деле такое, знали тогда лишь немногие. По-настоящему «врубались» лишь немногие профессионалы, вроде регулярно заглядывавшего в «Коку» Юрия Саульского — тоже в будущем известного композитора, а тогда аккордеониста из уже упоминавшегося ансамбля Геллера — да особо серьезно подсевшие на джаз юные индивиды типа Леши Козлова. Они тоже были сов-сем не редкими гостями в «Коктейль-холле». Но все же с гораздо большей регулярностью в «Час джаза» на волне «Голоса Америки» припадали к радиоприемникам.
Чем «опалял» столь разных людей джаз, в общем-то понятно. Это укладывалось в два слова «свобода самовыражения». Как впоследствии объяснял один из когда-то увлеченно «лобавших»: «В отличие от классики, где вот тебе ноты, и будь любезен по ним играть, в джазе задавались лишь ритм, гармония и основы мелодии. А дальше играй, как тебе Бог на душу положит!»
«Созрели вишни в саду у дяди Вани…» Такого откровенного выхода из общего строя советское начальство не терпело в любом виде: хоть играй, хоть пляши или прос-то слушай. «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст!» — такой была официальная логика. И резоны беспокоиться в этом плане, безусловно, были. Родина, правда, была ни при чем. А вот строю становилось неуютно. И вообще, если на вишенке стали появляться мелкие яблочки, значит, где-то вы за ней не уследили. «Коктейль-холл» в этом смысле компетентные органы, конечно, использовали. Но только разве можно было уследить за всеми развеселыми плясками на всех модных танцплощадках и тем более частных «хатах»? Да и какие «комсомольские патрули», какие милицейские наряды на «Бродвее» были способны остановить естественное стремление молодых — пусть наивно, пусть по общекультурной бедности карикатурно — показать миру: мы есть, мы живем, и мы все разные?
Ведь в том же «Коктейль-холле» легко контролировались напитки, разговоры, музыкальный репертуар. Но не направление умов. И не устремление душ. Поэтому «яблоньки» упорно вызревали на «вишенке». Причем даже в 1952 году при «позднем» Сталине, когда все, казалось, было зажато, но в «Коке» не боялись распевать: «Не слышно больше джаза, везде сплошная лажа».
Дальнейшее показало будущее. В ноябре 1953 году, т. е. уже при Хрущеве, свою лепту в «лажу» внесла «Комсомольская правда», опубликовавшая на своих страницах фельетон «Плеснь». Как потом оказалось, история о том, как типичные представители столичной золотой молодежи, собиравшиеся в «липком» «Коктейль-холле», дошли до преступления, оказалась сущей «липой». Но за «стиляг» взялись круто. Кое-кого отправили на перевоспитание в армию и на стройки социализма, чтобы они оттуда не вернулись. В 1955 году «Коктейль-холл» закрыли, открыв на его месте безликое кафе-мороженое. Но железный занавес уже приподнялся. А общая цепь для «скованных вместе» все больше давала слабину. Процесс, что называется, пошел…
Сегодня уже совсем новое поколение мало что знает о тех временах. Что ничуть не мешает ей искренне сопереживать мифическим юным героям кинофильма «Стиляги». Но уж о «Коктейль-холле» — таком, каким он когда-то был, — помнят только ветераны. Некоторые из них, изредка заглянув в помещение, унаследованное сначала кафе «Московским», а потом одноименным клубом, уверяют, что какую-то ауру лет их молодости эти стены все еще хранят...
|
|
|
|